Театр
Записки из погреба

Трагизм сознания писателя и героев его произведений — они существуют в мире абсурдных правил, придуманных кем-то другим, не понимая их, но подчиняясь по инерции. И любой бунт в этом мире обречен, потому что бунт тоже происходит в тех же рамках, в том же клаустрофобическом пространстве, и никто не в силах вырваться за его пределы. И еще страшнее — мысль «а что же за этими пределами?»

Записки из погреба

Франц Кафка — один из лучших писателей-экзистенциалистов, вместе с Кьеркегором и Камю они образуют три «К» великой европейской экзистенциальной литературы. При этом ставить Кафку сложно — у него мало сюжетных произведений, которые могли бы сформировать костяк классического увлекательного спектакля.

Поэтому режиссер Серебренников и драматург Печейкин пошли по принципиально иному пути: они поставили спектакль-фантасмагорию о том, что происходит в нездоровом, пропитанном абсурдом подсознании Кафки. Вместе с тем — и это, пожалуй, самое важное — наблюдаемые нами сцены из фантазий Кафки обладают своей собственной структурой и логикой. Логикой скорее пространственного, чем темпорального типа. Поэтому характер происходящего на сцене зависит прежде всего от того, как организовано сценическое пространство, проще говоря — где именно происходят события. В семье, на улице, в бассейне, в санатории — мы как будто наблюдаем оформленные в разном стиле кабинеты огромного министерства. В каждом кабинете — свои порядки, которым подчиняться необходимо, потому что так обстоит жизнь. Кафке ли, служившему чиновником в страховом ведомстве, этого не знать.

В этом и заключается главный трагизм сознания самого писателя и героев его произведений — они существуют в мире абсурдных правил, придуманных кем-то другим, не понимая их, но подчиняясь по инерции. И любой бунт в этом мире обречен, потому что бунт тоже происходит в тех же рамках, в том же клаустрофобическом пространстве, и никто не в силах вырваться за его пределы. И еще страшнее — мысль «а что же за этими пределами?»

Поэтому любые претензии к логике повествования спектакля, к последовательности поступков и слов персонажей, к тому, что происходит на сцене, разбиваются о высокую Стену Плача, за которую персонажам не выйти даже после смерти. Странные музыкальные номера в спектакле тоже вполне уместны — ведь чего не бывает в пространстве сна или фантасмагории?

А где же сам Кафка? Он там же, где и мы — такой же зритель. Он не вступает в разговоры, не проявляет активного участия ни в одной сцене, даже не комментирует — за него это делает его биограф Отто Пик. Особое родство с «посторонним» мы чувствуем, когда зрители тоже включаются в интерактив спектакля — читают текст Кафки, спрятанный под сиденьями. Вообще, вовлеченность, визуальные и технические стороны постановки вызывают восторг — это и постоянно трансформируемое и деформируемое пространство, и использование видеокамер и экранов, и работа со светом и звуком, и неожиданно срывающийся с потолка софит, обозначающий антракт.

Еще одна несомненно удачная находка постановщиков — бесконечное завершение периодов. Почти каждая сцена второго акта напоминает финальную — кажется, что вот сейчас закончится последняя кульминационная волна, зал погрузится во тьму, и актеры выйдут на поклон. Но из раза в раз этого не случается, и в какой-то момент перестаешь ждать, понимая — пространство абсурда заканчивается там и тогда, когда этого захочется автору. Похороны происходят раньше, чем смерть, пробы на роль Кафки — раньше, чем его рождение, внутренняя война — раньше, чем Первая мировая война.

Кафку принято называть пророком, предощутившим наступление страшных событий XX века, и голосом грядущих поколений офисных клерков, заключенных в свои внутренние кабинеты. Именно этот особый тип абсурда, характерный и для произведений писателя, и для его сознания (потому что Кафка равен своей литературе, у него нет «лирического героя», все его персонажи = он сам) режиссер и драматург ухватили и сумели выразить в полной мере. Посмотрев этот спектакль о себе, Кафка, скорее всего, испытал бы смесь ужаса и надежды. Его тайные мысли и мотивы поняли так глубоко, значит, за ним следили — а ведь из-за подобной паранойи он и завещал уничтожить все свои произведения. Но, с другой стороны, возможно, именно это понимание и эта солидарность — то, что поможет вывести его, его героев и таких же, как он, «из душного погреба на божий свет».

Автор: Анастасия Горбатова
Комментарии 0