Театр
В жанре тревожного сна
"Бег. Композиция по пьесам М. Булгакова" в театре ОКОЛО дома Станиславского

Зритель смотрит свои сны – никто и ничто не поясняет ему, что именно он видит. Вот почему это спектакль, о котором хочется молчать. Попытка инсценировать сновидения вряд ли может вызвать лучший эффект. 

В жанре тревожного сна

Кинематограф придумали, чтобы как-то показать сферу подсознательного и сновидения. Это, конечно, мысль Бунюэля. На сцене так невозможно. Или возможно? Спектакли Около вообще отличаются кинематографичностью. Чего стоит выход актеров на поклон в «Беге» - это не выход, а финальные кадры фильма, затухающий экран (и зрительный зал). А как еще можно ставить Булгакова? Как историческую драму, с аллюзией на сегодняшний день и массой постмодернистских цитат?

Зритель смотрит свои сны – никто и ничто не поясняет ему, что именно он видит. Вот почему это спектакль, о котором хочется молчать. Попытка инсценировать сновидения вряд ли может вызвать лучший эффект. В каком порядке расположил сны автор, почти не имеет значения – это не тот порядок, который нельзя нарушать. К тому же, текста недостаточно, и режиссеру понадобилась хореография: разумеется, вальс и несколько пластических этюдов. Вольное обращение с текстом – здесь плюс. Каждая реплика булгаковской пьесы может стать рефреном. К слову — у каждого из героев она и так своя, одна. Иногда ее необязательно произносить вслух.

У режиссера Александры Толстошевой нет линейного сюжета, вообще нет линий, нет истории, нет даже имен и персоналий — они так же размыты, как время и действие. Утрачен Александр Македонский, утрачен сам Корзухин и тараканьи бега, и Париж. А главнокомандующий почему-то читает Литературную газету.

Бег для каждого из узнаваемых героев обрывается не там, где ждет зритель. Серафиму (Элен Касьяник) не спасают, она театрально устраивается на сваленных матрасах, поправив шляпу, произносит: «Хочу погибать одна». И это последнее о ней.

Аскетичное оформление сцены – уже традиция. Есть люк, матрасы, люстры и пустота. Люк в полу открывает действие, выпускает Хлудова. А потом в нем будут жить дирижер, мифические вестовые, казаки и все, кто должен был участвовать в массовых сценах, которым «место за сценой». Так и скажет героиня Марии Погребничко (то ли стюардесса, то ли гид по сновидческому пространству). «У вас там выстрел в третьем действии — вы его не читайте!»

Пусть все, что привело к горечи «нежного медного вальса», отчаянного драйва в голосе и жестах Люськи (Марьяна Кирсанова), белых (не лимонных, но какая разница) кальсон Чарноты (Алексей Сидоров) — пусть все это произойдет за сценой. Вообще, в этом спектакле зрителю на удивление легко мириться со сценической условностью. Сновидческая инерция настолько поглощает, что зритель болезненно вздрогнет, если выстрел прозвучит. Нет, нет, ты права, проводница: пусть все это произойдет за сценой.

А на сцене будут танцевать, будет шторм, будет бред, световыми вспышками вырывающий из контекста то двух, то трех отчаянных, тифозных, голодных, с воспаленными глазами.

Тело и крупный план (в этом спектакле – профили актеров) и есть инструменты кино-спектакля:

- Хлудов повторит одну пластичную, будто церемониальную фразу, ему для этого не нужно говорить, нужно только двигаться;

- Серафима будет грациозно метаться по сцене, увлекая за собой всех (неважно, монастырь это, станция или ад);

- Чарнота и Люська несколько раз будут начинать свой вальс, но он каждый раз будет прерван;

- уже ничего не пугающийся Хлудов ловко заберется под потолок, когда Голубков (Георгий Авшаров) пригрозит убить его от любви;

- в потрясающей сцене шторма человека будет носить по палубе, он отчаянно будет хвататься за все…

Эпизод со штормом кажется центральным, жанрообразующем в спектакле. Кораблекрушение – по частотности эта метафора лидирует практически в любом описании конкретных исторических событий. К тому же, Крым, море, Турция – уместность образа одинокой фигуры на палубе несомненна, без привязки к сюжету и действию. Конечно, полный отказ от декораций и здесь никуда не девается: пустая сцена, матрасы, люстры в «кисейных» чехлах (может быть, облака) и люк в полу, - все решает звук и тело на «палубе». Так что у зрителя едва не начинается морская болезнь.

Актеры смотрят в зал, как в пустоту (вот и крупный план). Но начинают они не с этого. В постановке значимы «живые картины» - в них объяснение и хоть какая-то остановка, чтобы зритель успел отрефлексировать и сопоставить с тем, что он «читал у Булгакова». Почти каждый такой момент узнавания – это живая картина, буквально: кто-то из персонажей застывает вполоборота, и зритель просто вынужден что-то с этим делать. Что это было? – каждый решает сам. Может быть, сон. Может быть, театр теней. Может быть, немое кино. 

Красный занавес, который редко используют в Около, - то конец видения, то пауза, чтобы Мария Погребничко объяснила Георгию Авшарову, что не так и куда ему дальше идти.

Впрочем, и это не поможет, и зритель все равно уйдет с чувством, что это был полет в никуда, и он продолжается. Разве не для этого Хлудов последний раз забрался наверх и отпустил качели — для Серафимы...

Автор: Саша Рид
Комментарии 0