Театр
Театр и исторические травмы
Как говорить на сцене о русских в послевоенной Германии

Режиссерам не всегда удается говорить об исторических катастрофах так, чтобы это не становилось триггером, новой травмой для зрителя. Нацистские концлагеря, антисемитизм или - советское прошлое и ГУЛАГ. Об этом, безусловно, надо говорить. Но как? В театре ОКОЛО нашли ответ.

XX век был богат на исторические катастрофы. И театр, опера или иная сцена, если она претендует на серьезность, не могут оставить эти травмы без внимания. Однако их проработка – неблагодарное дело: зрители очень требовательны к таким темам, постановка не должна быть ни слишком поверхностной, ни слишком провокационной, чтобы не вызвать негодования публики.

Острое неприятие вызвала опера «Тангейзер» Буркхарда Космински в Дюссельдорфе. Режиссер перенес действие в концентрационный лагерь, а главного героя, Тангейзера, сделал его охранником. Космински утверждал, что такая постановка должна была напомнить об идеологической вине музыки Вагнера, антисемита по убеждениям, столь любимого в нацистской Германии. Опера произвела настолько сильное впечатление, что несколько зрителей даже обратились за помощью к врачам после премьеры, а саму оперу сняли с показа (и это при активно декларируемом принципе свободы искусства).


Фрагмент оперы «Тангейзер»


У России есть своя травма, которая трудно поддается проговариванию на сцене, – советское прошлое и ГУЛАГ. К тем, кто решается взяться за нее, неизбежно возникает вопрос публики: по какому праву вы навязываете свою точку зрения на эти события? Даже к постановке Заполярного театра драмы имени Маяковского, чья история начиналась в лагерях Таймырского полуострова, возникли эти вопросы. Режиссер театра, Анна Бабанова, рассказывала ленте.ру, как после спектакля «Жди меня… и я вернусь», который повествовал о жизни в сталинских лагерях, зритель, бывший лагерный следователь, потребовал, чтобы она изменила концовку и объяснила: все, что происходило на сцене, делалось во имя страны.


Фрагмент постановки «Жди меня… и я вернусь»


Постановка театра ОКОЛО дома Станиславского «Оккупация – милое дело. О, Федерико!» рассказывает о другой травме - жизни русских в послевоенной Германии, из освободителей ставших оккупантами, победителями, которые поняли, что живут хуже побежденных. Но травма проговаривается не в лоб, а косвенно, через остранение. За счет такой своеобразной деликатности, спектакль выглядит не как провокация, а как актуализируемая ностальгия.


Фрагмент постановки «Оккупация – милое дело. О, Федерико!»


Пьеса поставлена по повести писательницы Татьяны Орловой. Перевести прозаическое произведение в драматическое - задача не из легких. Это первое. Второе - произведение автор практически предназначила для театра ОКОЛО (у этого театра особая аудитория, далеко не случайная). И третье: этот спектакль - все-таки монодрама, не слишком продолжительная по времени. Как уместить полвека в постановку, которая идет полтора часа? Режиссер Юрий Погребничко нашел выход, взяв за основу тезис: монодрама - это не всегда театр одного актера. Секрет спектакля - плотность образов. Монолог героини периодически прерывается - иллюстрациями (на мониторе или прямо на сцене), которые не только не мешают психоаналитическому эффекту, наоборот - так яснее, откуда у героини этот дар анализировать: вот что она смотрела, слушала, трогала, это ее "предметный мир". Героиня страдает шизофренией, ее монолог - воспоминания из настоящего в психиатрической больнице и из детства в оккупированной Германии, прерываемые интермедиями. Такая оптика создает двойное искажение, помещает героиню на то же расстояние от прошлого, что и зрителя. Отрывочные воспоминания (настолько далекие, что, может быть, даже услышанные, а не пережитые лично), кадры из фильмов – у каждого из нас есть такой багаж. История предстает как призрак, который, при попытке его схватить, превращается в бред. И вместе с героиней зритель все время возвращается к травме, проживая ее снова и снова.


Фрагмент постановки «Оккупация – милое дело. О, Федерико!»


Пьеса построена как непрерывный катарсис, очищение через страдание, за счет этого бесконечно проговариваемого прошлого. В то же время зритель может выбирать, с какой «глубиной погружения» ему смотреть спектакль. Надрывный монолог героини (Лилия Загорская) перебивают интермедии, фрагменты фильмов. На чем сосредоточиться – решает зритель.

Автор: Анастасия Бурдина
Теги: Феллини, послевоенная Германия, театр около, лилия загорская
Комментарии 0