Гоголь: Периферия

Спектакли

Гоголь – автор смешной и страшный, фантасмагорический и правдивый, жестокосердный и сентиментальный. Но ни в коем случае не балаганный.

Гоголь: Периферия

Почему Гоголь считается одним из величайших русскоязычных писателей? Прежде всего, потому что он был первопроходцем, благодаря которому в России стала развиваться проза, написанная простонародным, а не элитарным, дворянским языком. Гоголь стал родоначальником самобытного русского хоррора, русской мистики, русской фантастики, русского экзистенциализма и типично русского «роуд-муви». Он стоял у истоков совершенно самостоятельной русской прозы, густо замешанной на реалистическом по методу и фантастическом по содержанию абсурде. (Важно помнить, что «Вечера на хуторе близ Диканьки» опубликованы раньше, чем все основные прозаические произведения Пушкина!)

Гоголь – автор смешной и страшный, фантасмагорический и правдивый, жестокосердный и сентиментальный. Но ни в коем случае не балаганный. Все два часа на сцене «Гоголь-центра» (кроме последних аллегорических двадцати минут) разворачивается жалкий, пошлый, плоский, постыдный балаган. С шутками ниже пояса, дурацкими клоунскими номерами, зачем-то мужчинами, переодетыми в женских персонажей поэмы (концепцией это до поры до времени никак не оправдано и остается еще одним дополнительным поводом для «финского стыда»).

«Мертвые души» — одно из самых актуальных и чудовищных произведений мировой литературы, и его нельзя ставить как однобокую комедию. Это разрушает и сатирический, и фантастический, и реалистический пласты. Похоже, режиссер Кирилл Серебренников просто не знает, как работать с реалистическим текстом, как ставить произведение, где люди говорят без ужимок и выкидывания коленец. В этом случае ему не стоило выбирать для постановки столь сложный и самодостаточный текст, который может быть смешным и брать слушателя за горло сам по себе, без передавливания, без кавээнщины.

Один раз за весь «помещический объезд» кажется, что еще чуть-чуть — и история выйдет на новый уровень, через уродливый балаганный занавес вдруг проглянут боль, смерть и черт. Это происходит в сцене посещения Чичиковым Плюшкина (и так достаточно мрачной по тексту). Ключница, которая у Гоголя приносила наливочку из кладовки, на сцене не появляется — вместо этого мы слышим, как старый полоумный Плюшкин беседует сам с собой, отвечая и за ключницу. Продавая Чичикову мертвые души, он снимает бирки с ног лежащих на сцене мертвецов. После комических фельетонов эта сцена воспринимается как необходимый глоток замогильного воздуха.

Единственный достойный внимания фрагмент в спектакле — последние полчаса: явление Невесты. Тут-то и складываются воедино многие разрозненные элементы, которые до того казались непонятными. Невеста в платье — Ноздрев. Значит, в этом безумном перевернутом мире все женщины на самом деле мужчины, а женщин нет, как нет их в купчих крепостях — поэтому Чичиков столь стремительно вычеркивает из списков подсунутую ему хитрым Собакевичем Елизавету Воробей. Сам Чичиков — суккуб. Он покупает души, наливает их в стаканы и выпивает, напитывая себя мертвечиной. Помещики, казавшиеся друзьями, — враги, экзекуторы, которые при первой удобной возможности кладут его в могилу (из которой на самом деле они все давно: сцена театра оформлена то ли как пробковая тюремная камера, то ли как дешевый плохо сколоченный гроб).

Но сто́ят ли последние двадцать минут предыдущих двух часов невнятицы? Гоголь, разночинец, человек, не обладавший даже и намеком на бытовой вкус, был крайне чувствителен к литературной пошлости. Об этом много писал Набоков, исследовавший его творчество. Гоголь не стал бы смотреть эту постановку дольше получаса.

И вот что странно: труппа театра, названного в честь великого прозаика, будто бы совершенно не заинтересована в том, чтобы достойно преподнести текст Гоголя: актеры почти не проговаривают слова — будто зрители должны знать их наизусть — зачем-то гонят темп, пережимают, кривляются. Начинают сразу с места в карьер, без всяких внятных объяснений, что происходит. Публика, впрочем, смеется исключительно над текстом. Великий текст все равно чудом прорастает через небрежное исполнение, через цирковые номера, проблемы со звуком и отсутствие дикции.

Когда идешь в «Гоголь-центр», ожидаешь, что к произведениям Гоголя постановщики отнесутся особенно трепетно. Но по непонятной причине Гоголь Серебренникова оказывается где-то сбоку, на периферии творческих процессов, происходящих в этом театре. Жаль.

Автор: Анастасия Горбатова

Рассказать друзьям

Комментарии 0